У НАС ИНТЕРЕСНО КАЖДОМУ!

Англия во времена Генриха Третьего, прозванного Винчестерским

Глава XV. 

Если кто-то из английских баронов и помнил сестру убиенного Артура, прекрасную деву Бретани Элеонору, томившуюся в монастыре в Бристоле, никто из них не произнес ее имени и не вступился за ее право на корону. Старший сын покойного узурпатора Генрих был доставлен графом Пемброком, маршалом Англии, в город Глостер и коронован там с большой поспешностью в возрасте всего десяти лет. Поскольку корона вместе со всеми королевскими сокровищами сгинула в яростных волнах, а делать новую было некогда, на голову мальчика возложили гладкий золотой обруч.

- Мы были врагами отцу этого ребенка, - сказал лорд Пемброк, человек добродетельный и справедливый, - и он в полной мере заслужил нашу ненависть, но дитя невинно и нуждается в нашей дружбе и покровительстве.
Лорды умилились сердцем, вспомнив собственных малых чад. Они склонили головы и возгласили:
- Да здравствует король Генрих Третий!

Затем в Бристоле собрался большой совет, который пересмотрел Великую хартию и назначил лорда Пемброка регентом, или протектором, Англии, так как король был слишком юн, чтобы править самостоятельно. Далее предстояло избавиться от французского принца Людовика и перебороть тех английских баронов, что еще льнули к его знамени. Людовик укрепился во многих городах Англии и в самом Лондоне. Среди удерживаемых им крепостей был замок Маунт-Сорель, в Лестершире. Лорд Пемброк несколько раз к нему подступался и в конце концов осадил. Людовик послал на выручку шестьсот рыцарей и две тысячи пеших воинов. Лорд Пемброк, будучи не в силах противостоять этакой мощи, отошел со всем своим войском. Армия французского принца, которая разграбила и пожгла все, что можно было разграбить и пожечь на пути к Маунт-Сорелю, двинулась таким же манером прочь и парадным строем вступила в Линкольн. Город сдался без боя.

Только городская цитадель, где затворилась ее владелица, храбрая вдова Никола де Камвиль, так упорно сопротивлялась, что французский граф, командовавший армией Людовика, вынужден был прибегнуть к осаде. Пока он там прохлаждался, ему донесли, что лорд Пемброк с четырьмя сотнями рыцарей, двумя с половиной сотнями арбалетчиков, крепкой конницей и пехотой направляется в его сторону. "А мне какая печаль? - сказал французский граф. - Англичанин не настолько безумен, чтобы напасть на меня и мою великую рать в городских стенах!" Однако англичанин сделал это и поступил вовсе не безумно, а исключительно умно: он завлек великую рать в узкие, скверно вымощенные улочки и закоулочки Линкольна, где конники не могли действовать вместе, и учинил такую бойню, что все Людовиково воинство скопом сдалось в плен. Лишь граф заявил, что никогда не отдастся живым в руки английского предателя, и погиб. Итог этой победы, которую англичане в шутку назвали Линкольнской Ярмаркой, был обычным для той поры - с простыми людьми безжалостно расправились, а рыцари и дворяне заплатили выкуп и разъехались по домам.

Покорная жена Людовика, прекрасная Бланш Кастильская, снарядила флот из восьмидесяти добрых кораблей и отправила их из Франции на помощь супругу. Английский флот из сорока кораблей, добрых и худых, доблестно встретил французскую армаду у устья Темзы. В одном сражении англичане взяли в плен или потопили шестьдесят пять вражеских судов. Эта громадная потеря подкосила французского принца под корень. В Ламбете был заключен договор, согласно которому английские бароны, державшие сторону Людовика, слагали оружие, а сам принц мирно удалялся во Францию со своим войском. И пора! Война настолько его разорила, что он принужден был занимать деньги на обратную дорогу у лондонцев.

Лорд Пемброк старался править страной со всей возможной справедливостью и унять распри и смуты, посеянные меж людей злым королем Иоанном. Он много улучшил Великую хартию и смягчил законы об охране королевских лесов, так что крестьянина уже не казнили за подстреленного оленя, а только сажали в тюрьму. Для Англии было бы замечательно, если бы такой правитель остался надолго, но этого не случилось. Через три года после коронации юного короля лорд Пемброк скончался, и вы можете полюбоваться на его гробницу в церкви Темпла в Лондоне.

Регентство разделилось. Питеру де Рошу, которого король Иоанн возвел в сан епископа Винчестерского, была доверена забота об особе юного государя, а королевскими полномочиями был облечен граф Губерт де Бург. Эти два сановника давно недолюбливали друг друга, теперь же сделались заклятыми врагами. Когда молодой король достиг совершеннолетия, Питер де Рош, видя, в какую силу и в какой фавор вошел Губерт, в раздражении удалился от дел и уехал за границу. Почти десять лет Губерт де Бург был единственным советником Генриха.

Но монаршая милость всегда недолговечна, а этот монарх с годами стал поразительно походить на своего родителя слабостью, непостоянством и нерешительностью. Хорошо еще, что не жестокостью. Когда де Рош воротился домой после десятилетнего отсутствия, король начал носиться с ним, как с новой игрушкой, и холодно смотреть на Губерта. Нуждаясь в деньгах, он вдруг рассердился на Губерта за то, что сделал его богатым. В конце концов, Генрих поверил наушникам, нашептавшим ему, что это Гyберт опустошил королевскую казну, и потребовал от него отчета за все время его регентства. Кроме того, против Губерта было выдвинуто глупейшее обвинение будто он приобрел милость короля с помощью колдовства. Прекрасно понимая, что ему никогда не опровергнуть столь несуразного навета и что старый враг вознамерился его сокрушить, Губерт, вместо того чтобы оправдываться, бежал в Мертонское аббатство. Рассвирепевший король послал за мэром Лондона и сказал ему: "Возьми двадцать тысяч горожан, вытащи Губерта де Бурга из этого аббатства и поставь передо мной". Мэр уже готов был исполнить приказание, но архиепископ Дублинский (Губертов друг) предупредил короля, что аббатство - святое место, и если там совершится насилие, за него придется отвечать перед церковью. Король одумался и, опять призвав к себе мэра, объявил, что дает Губерту три месяца для подготовки к защите, в течение коего срока он будет свободен и неприкосновен.

Губерт положился на слово короля, хотя в свои-то лета мог бы знать ему цену, и, выйдя из Мертонского аббатства, поехал повидать жену - шотландскую принцессу, которая тогда находилась в Сент-Эдмондс-Бери.

Едва успел он покинуть святилище, как слабый король, послушавшись губертовых врагов, повелел его схватить и направил за ним в погоню некоего сэра Готфрида де Кранкума, главаря трехсот висельников, прозванных Черной шайкой. Негодяи настигли Губерта в Брентвуде, маленьком городке графства Эссекс, и ворвались к нему среди ночи. Он спрыгнул с постели, выскочил из дома, вбежал в церковь, подлетел к алтарю и возложил руки на распятие. Сэр Готфрид и Черная шайка, не чтившие ни церкви, ни алтаря, ни распятия, выволокли Губерта на улицу, размахивая у него над головой оголенными мечами, и послали за кузнецом, чтобы он заковал его в цепи. Когда кузнец (хотел бы я знать его имя!) явился, чумазый от дыма кузнечного горна и запыхавшийся от быстрой ходьбы, Черная шайка расступилась, открывая ему пленника, и загорланила:
- Сделай оковы потяжелее! Сделай их покрепче! Кузнец опустился на колени, - но не перед Черной шайкой, - и произнес:
- Это доблестный граф Губерт де Бург, который сражался за Дуврскую крепость, и разгромил французский флот, и оказал отечеству множество неоценимых услуг. Убейте меня, если хотите, но рука моя не наложит узы на графа Губерта де Бурга!

От таких слов Черная шайка должна была бы покраснеть, если бы она умела краснеть! Вместо этого кузнеца стали толкать, бить и поносить, а графа, прямо в нижней рубахе, привязали к седлу лошади и отвезли в лондонский Тауэр. Однако епископы были до того возмущены совершенным святотатством, что испуганный король вскоре велел Черной шайке вернуть Губерта туда, откуда он был взят, и одновременно дал шерифу Эссекса строгий наказ не выпускать его из брентвудской церкви. И вот шериф окопал церковь глубоким рвом, огородил высоким частоколом и распорядился стеречь денно и нощно. Черная шайка и ее главарь тоже стерегли церковь, как триста и один черный волк. Губерт де Бург просидел внутри тридцать девять дней. На сороковой день, не снеся холода и голода, он сам сдался Черной шайке, которая вторично отвезла его в Тауэр. Представ перед судом, он отказался защищаться. Было решено отобрать у него все пожалованные ему коронные земли, а его самого содержать в крепости Девайзес, в так называемом "вольном заключении", под надзором четырех рыцарей - ставленников четырех лордов. Там Губерт провел почти год, пока не узнал, что комендантом крепости назначен сторонник его старого врага епископа. Боясь быть убитым изменою, он темной ночью взобрался на самый верх крепостной стены, нырнул оттуда в ров и, благополучно выкарабкавшись на сушу, укрылся в другой церкви. Оттуда его вызволил отряд конницы, присланный ему на помощь вельможами, восставшими против короля и собравшимися в Уэльсе. В конце концов Губерт был прощен и получил назад свои имения, но с тех пор жил как частный человек и никогда больше не добивался ни высоких постов, ни высочайшей милости. Так закончились - счастливее, чем истории многих королевских фаворитов, - приключения графа Губерта де Бурга.

Вышеупомянутые вельможи были подвигнуты к мятежу вызывающим поведением епископа Винчестерского. Поняв, что Генрих втайне ненавидит Великую хартию, навязанную его отцу, епископ Винчестерский всячески разжигал эту ненависть и окружал короля чужеземцами, которых тот явно предпочитал англичанам. Когда же епископ во всеуслышание заявил, что английские бароны ниже баронов французских, английские лорды грозно возроптали. Их поддержало духовенство, и король, испугавшись за свой трон, услал епископа со всеми его чужеземными приспешниками. Однако, женившись на француженке Элеоноре, дочери графа Прованского, он опять стал открыто привечать иностранцев. Родственники его супруги понаехали в таком множестве, и устроились при дворе такой теплой семейной компанией, и обрели столько благ, и прикарманили столько денег, и так свысока смотрели на англичан, чьи деньги прикарманили, что самые смелые английские бароны громко заговорили о той статье Великой хартии, которая требовала изгнания распоясавшихся фаворитов. Но иностранцы лишь надменно смеялись и твердили: "Какое нам дело до ваших английских законов?"

Филипп Французский умер, передав престол принцу Людовику, который в свою очередь умер после трех лет правления, передав престол сыну, тоже Людовику, - человеку столь скромному и справедливому, что диву даешься, как это мог народиться такой король. Изабелле, матери Генриха, страшно хотелось (видно, неспроста), чтобы Англия пошла на Людовика войной, а поскольку ее сын всегда был марионеткой в руках тех, кто умел играть на его слабости, она легко поставила на своем. Но парламент наотрез отказался выделить деньги на эту войну. Тогда, наплевав на парламент, король Генрих наполнил серебром тридцать пузатых бочек, - не знаю, откуда он взял этакую прорву серебра, не иначе как вымучил у несчастных евреев, - погрузил бочки на корабль и самолично отправился воевать с французом в сопровождении матери и своего умного и богатого брата Ричарда, графа Корнуолла. Однако вскорости он возвратился домой, здорово побитый.

Это не смягчило парламент. Пэры сделали королю выговор за расточение государственной казны в угоду алчным иностранцам и были с ним так суровы и так решительно настроены впредь не допускать подобных растрат, что он, не зная, где еще раздобыть денег, стал бесстыдно клянчить и вымогать их у своих подданных, которые даже шутили: "Наш государь - самый неотвязный нищий в целой Англии". Генрих напялил на себя плащ крестоносца, но, поскольку всем было известно, что он никогда не собирался в крестовый поход, никто ему ничего не пожертвовал. В пререканиях с королем особенно отличились лондонцы, и король их сердечно за то ненавидел. Только ни ненависть его, ни любовь дела не меняли. Генрих оставался в том же положении около десяти лет, пока бароны, наконец, не сказали, что, если он торжественно признает их свободы, парламент даст ему порядочную сумму.

Король с готовностью согласился. И вот в один погожий майский день в зале Вестминстерского дворца выстроились прелаты в полном облачении, с зажженными свечками в руках (бароны тоже были там) и так стояли, пока архиепископ Кентерберийский предавал анафеме всех и всякого, кто отныне, тем или иным способом, погрешит против Великой хартии королевства. Когда он закончил, священники задули свои свечки и хором прокляли душу каждого, кто совершит сей грех. В заключение король дал клятву блюсти предписания хартии "как человек, как христианин, как рыцарь и как государь!".

Клятвы легко было давать и легко нарушать, и король, по примеру своего родителя, сделал и то и другое. Получив деньги, он зажил по-прежнему и вскоре излечил от слепоты тех немногих, что еще ему доверяли. Когда деньги растаяли, Генрих опять начал попрошайничать и побираться где ни попадя. Тут ему удружил папа римский: заявив, что вправе распоряжаться короной Сицилии, он отдал ее Генриху для его второго сына, принца Эдмунда. Но если мы вздумаем дарить вещь, которой у нас нет и которая принадлежит кому-то другому, то тому, кого мы осчастливим подобным подарком, придется потрудиться, чтобы его заполучить. Так было и в этом случае. Прежде чем надеть сицилийскую корону на голову Эдмунда, ее следовало завоевать. А воевать невозможно без звонкой монеты. Папа приказал английскому духовенству раскошелиться. Однако оно не было столь покорно ему, как раньше. Прелаты уже давно выражали папе свое недовольство несправедливым предпочтением, оказываемым в Англии итальянским священникам. И они сильно сомневались в том, что королевский капеллан, которому папа положил плату за проповедование в семистах церквах, может, даже с благословения верховного иерарха, находиться в семистах местах одновременно. "Папа и король, - сказал епископ Лондонский, - могут сорвать с меня митру, но тогда я надену воинский шлем, а не дам ни гроша!" Епископ Вустерский, не уступавший в храбрости епископу Лондонскому, тоже не дал ни гроша. То малое, что удалось вытянуть из более робких и более слабых епископов, утекло у короля сквозь пальцы, ни на йоту не приблизив сицилийскую корону к голове принца Эдмунда. Дело кончилось тем, что папа передарил корону брату французского короля (который сам ею завладел), а Генриху прислал заемное письмо на сто тысяч фунтов в возмещение затрат на ее незавоевание.

Король до того разогорчился, что, не будь он столь ничтожен и смешон, мы бы ему, пожалуй, посочувствовали. Разумный брат его Ричард, который мог бы помочь ему советом, откупил у германского народа титул короля Римского и уехал. Духовенство, сопротивлявшееся самому папе, было в союзе с баронами. Предводительствовал баронами Симон де Монфор, граф Лестер, муж Генриховой сестры. Хотя и иноземец, он стал героем англичан, всегда не терпевших иноземных фаворитов. Когда король в очередной раз созвал свой парламент, бароны вошли в залу следом за графом вооруженные до зубов и закованные в латы. Когда через месяц парламент собрался в Оксфорде, граф опять явился во главе вооруженных баронов, и король вынужден был поклясться в том, что согласен создать так называемый Правительственный комитет, состоящий из двадцати четырех членов: двенадцати выбранных баронами и двенадцати выбранных им самим.

К великому счастью Генриха, возвратился его брат Ричард. Первое, что сделал Ричард (иначе бароны не впускали его в Англию), это присягнул на верность Правительственному комитету - которому тот же час начал всеми силами сопротивляться. Потом бароны начали ссориться меж собой, особенно гордый граф Глостер с графом Лестером, отбывшим в досаде за границу. Потом народ начал возмущаться баронами, потому что они мало пеклись о его пользе. Казалось, дела короля, наконец-то, пошли на лад, и, набравшись храбрости или позаимствовав ее у своего брата, - он объявил об упразднении Правительственного комитета (а что до клятвы, так Бог с ней, сказал папа!), забрал все деньги с Монетного двора и заперся в лондонском Тауэре. Там к нему присоединился его старший сын Эдуард. Из Тауэра было оглашено письмо папы, обращенное к человечеству и доводящее до всеобщего сведения, что в течение сорока пяти лет Генрих Третий являлся превосходным и справедливым правителем.

Поскольку каждый дурак знал, что ничем таким он не являлся, этот документ пропал втуне. Между тем гордый граф Глостер умер, а унаследовавший ему сын вместо того, чтобы враждовать с графом Лестером, с ним задружил (до поры до времени). Эти два графа, соединя свои силы, овладели несколькими королевскими замками и семимильными шагами двинулись к Лондону. Лондонцы, всегда противостоявшие королю, бурно радовались их приближению. Предоставив королю бесславно отсиживаться в Тауэре, принц Эдуард поспешил в Виндзорский замок. Его мать попыталась последовать за ним по воде, но горожане, увидав барку ненавистной королевы, плывущую на веслах вверх по реке, бросились на Лондонский мост и, с яростными воплями: "Топи ведьму! Топи ее!", принялись зашвыривать барку, проходившую внизу, грязью и камнями. Они осуществили бы свое намерение, если бы мэр не взял старую леди под защиту и не укрыл ее в соборе Святого Павла, где она оставалась, пока опасность не миновала.

Мне пришлось бы чересчур много писать, а вам чересчур много читать, возьмись я рассказывать обо всех спорах короля с баронами и обо всех спорах баронов друг с другом - поэтому я избавлю вас и себя от лишнего труда и ограничусь изложением главных событий, проистекших из этих ссор. Честного короля Франции попросили выступить третейским судьей. Он высказал следующее мнение король должен придерживаться Великой хартии, а бароны должны отказаться от Правительственного комитета и от всех постановлений Оксфордского парламента, который роялисты, или сторонники короля, презрительно окрестили Бешеным парламентом. Бароны заявили, что это несправедливое решение, и не подумали ему подчиняться. Они велели ударить в большой колокол собора Святого Павла, дабы поднять народ. При звуках набата целая армия вооруженных лондонцев высыпала на улицы. Но, к моему великому прискорбию, эта армия, ополчившаяся против роялистов, обрушилась не на них, а на несчастных евреев и перебила по меньшей мере полтысячи - якобы за то, что они прятали в своих домах (для защиты короля и истребления его противников) некое ужасное вещество, называемое Греческим пламенем, которое от воды не гаснет, а еще больше разгорается. В действительности же евреи прятали в своих домах деньги. Они-то и нужны были их жестоким врагам, ими-то их жестокие враги и завладели, как разбойники и убийцы.

Граф Лестер повел лондонцев и прочих мятежников в Льюис, что в графстве Сассекс, где стояло лагерем королевское войско. Прежде чем вступить в сражение с силами короля, граф обратился к своим воинам с такими словами: "Король Генрих Третий нарушил столько клятв, что сделался врагом Господа, а потому пусть каждый нашьет себе на грудь белый крест, как будто идет воевать не с братом христианином, а с турком". Обшившись белыми крестами, все ринулись в бой. Однако Лестер проиграл бы битву (ведь в стане короля были все находившиеся в Англии иноземцы, а также Джон Комин, Джон Бальоль и Роберт Брюс, пришедшие из Шотландии со своими людьми), если б не нетерпение принца Эдуарда, который, горя желанием расправиться с жителями Лондона, смешал ряды отцовской армии. Он был пленен, и с ним король, и с ними брат короля король Римский. Пять тысяч англичан остались лежать мертвыми на окровавленной траве.

За эту победу папа предал графа Лестера анафеме, на которую и граф и народ чихать хотели. Пользуясь народной любовью и поддержкой и имея в своих руках всю власть, Лестер был реальным королем, хотя как нельзя почтительнее обходился с Генрихом Третьим, повсюду таская его за собой, как старую потертую фигурную карту. В 1265 году от Рождества Христова граф Лестер созвал парламент - первый английский парламент, в избрании которого мог участвовать народ. День ото дня народ обожал графа все больше и больше и стоял за него горой.

Многие бароны и в особенности граф Глостер, превратившийся к тому времени в такого же гордеца, каким был его отец, прониклись завистью к этому могущественному и всеми любимому графу, тоже гордецу, и начали ковать против него крамолу. После сражения при Льюисе принца Эдуарда держали в заложниках и, хоть обращались с ним как с принцем, никогда не позволяли ему выезжать без свиты, состоящей из приближенных графа Лестера. Лорды-заговорщики нашли способ передать Эдуарду тайное послание с предложением устроить ему побег и сделать его своим предводителем, на что принц с радостью согласился.

И вот в условленный день после обеда он сказал своим телохранителям (происходило это в Херефорде): "В такую дивную погоду грех не прокатиться верхом по окрестностям". Поскольку телохранители тоже думали, что погалопировать по солнышку будет исключительно приятно, они выехали за город веселой маленькой кавалькадой. Когда ездоки оказались на прекрасном ровном поле, покрытом дерном, принц принялся сравнивать лошадей и биться об заклад, что эта проворнее той, а та проворнее этой. Телохранители, не подозревая подвоха, скакали на спор, пока их лошади не выдохлись. Сам принц лишь наблюдал за состязаниями с высоты своего седла и ставил деньги. Так они проразвлекались до вечера. Солнце уже садилось и лошади тихо шли вверх по пригорку - Эдуардова совсем свежая, а все остальные в мыле, - когда странный всадник на сером жеребце вдруг появился на вершине холма и махнул шляпой. "Что нужно этому парню?" - вопросили друг у друга телохранители. В ответ принц пришпорил коня, полетел во весь дух, присоединился к группке всадников, вынырнувших из-под деревьев и сомкнувшихся вокруг него, и исчез в облаке пыли. На опустевшей дороге остались лишь ошарашенные телохранители, которые растерянно переглядывались, в то время как их лошади, свесив уши, тяжело водили боками.

Принц направился к графу Глостеру в Ладлоу. Граф Лестер с частью своего войска и глупым старым королем находился в Херефорде. Один из сыновей графа Лестера, Симон де Монфор, с другой частью войска расположился лагерем в Сассексе. Принц прежде всего хотел помешать соединению этих двух частей. Он напал на Симона де Монфора среди ночи, рассеял его рать, захватил его знамена и казну, а самого Симона загнал в замок Кенилворт - родовое именье Лестеров в Уорикшире.

Между тем его отец, граф Лестер, ничего не ведая о случившемся, выступил из Херефорда со своей частью войска и королем навстречу сыну. Ясным августовским утром он подошел к Ившему омываемому чудесной рекой Эйвон. Глядя не без тревоги в сторону Кенилворта, граф увидал собственные знамена на марше, и его лицо осветилось радостью. Но оно потемнело, когда граф узнал, что знамена его пленены и в руках неприятеля. Тогда он сказал: "Все кончено! Да смилуется Господь над нашими душами, потому что наши тела в руках принца Эдуарда!"

Однако граф Лестер сражался как истинный рыцарь. Когда под ним рухнул конь, он продолжал драться пеший. Это была жестокая сеча, и кругом вырастали горы трупов. Старый король, торчавший, словно закованная в броню жердь, на огромном боевом коне, который его совершенно не слушался и нес туда, куда он вовсе не собирался соваться, только мешал сражающимся и чуть было не был зарублен воином своего сына. Но король ухитрился продудеть сквозь дырки забрала: "Я Генрих Винчестерский!", и принц, услыхав это, ухватил отцова коня за поводья и вывел из опасного места. Граф Лестер храбро бился, пока не потерял своего дражайшего сына Генриха и своих дражайших друзей, полегших с ним рядом. Тогда он пал, все еще отбиваясь, с мечом в руке. Роялисты опоганили труп графа и послали в дар одной благородной - и, наверно, пренеприятной - даме, которая была супругой его злейшего врага. Но они не могли опоганить его память в сердцах преданных ему англичан. Много лет спустя те любили графа Лестера больше, чем когда-либо, и почитали святым, и называли не иначе как "сэр Симон Праведный".

Дело, за которое он боролся, не умерло вместе с ним и восторжествовало над королем в самый час победы. Генрих принужден был уважать Великую хартию, как бы он ее ни ненавидел; издавать законы, близкие к законам великого графа Лестера; и наконец проявлять терпимость и милосердие к своим подданным - даже к лондонцам, которые так долго ему сопротивлялись. Прежде чем все это устроилось, случались еще бунты, но их успокоили вышеперечисленными уступками, и принц Эдуард неусыпно пекся о сохранении достигнутого мира. Некий сэр Адам де Гурдон был последним недовольным рыцарем, поднявшим оружие. Победив его в единоборстве в лесу, принц благородно даровал сэру Адаму жизнь и протянул ему руку дружбы, вместо того чтобы вонзить в него клинок. Сэр Адам оказался благодарным человеком. Он навеки остался верен своему великодушному победителю.

Когда все смуты были усмирены, принц Эдуард и его кузен Генрих со множеством английских лордов и рыцарей отправились в крестовый поход на Святую землю. Четыре года спустя скончался король Римский, а еще через год (в 1272 году) упокоился его брат, бесцветный король Англии. Он дотянул до шестидесяти восьми лет, процарствовав пятьдесят шесть. Генрих Третий так же мало походил на венценосца в смерти, как мало походил на него в жизни. Во все времена он был лишь бледной тенью монарха.




Ссылка: новостной портал "Аделанта-Инфо"